Read more

Обоим я пытался объяснить, что последнее дост…

Read more

Резануло вдвойне неожиданно, именно потому, что вроде бы тот же текст, но красота и смысл всегда в глазах смотрящего.

Если кто не читал, в целом рекомендую Йена Пирса как минимум «Сон Сципиона» и «Перст указующий». На мой вкус штуки посильнее Умберто Эко.

Вместо того, чтобы изобретать определения попробую описать на примерах, кого я подразумеваю под акционерами и менеджерами применител…

Read more

Read more

Read more

Read more

Read more

Летом 2012 года мы с Д. Гудковым написали статью «Чего хотят революционеры», которая имела большой резонанс. Продолжая традицию я решил поразмышлять на тему, что может (и может ли) сделать российская эмиграция. Сразу возникает вопрос о целеполагании: для чего может?

Значительная часть эмигрантов все меньше интересуется происходящим в России и сосредоточена на интеграции в новое общество и новую жизнь. Нет сомнений, что в этом смысле они многое могут и у них многое получится. Я могу лишь пожелать нам всем удачи в этом смысле, но данный текст не о том, что эмиграция может сделать сама для себя.

Часть эмигрантов полностью солидаризировалась с Украиной и в той или иной форме воюет на ее стороне против России. Их первостепенная цель — благоприятный мир для Украины, а благоприятные изменения в России — важная, но следующая по очередности задача. Я постараюсь вынести данную логику, и все параметры мирного урегулирования в Украине, за скобки данного текста, насколько это в принципе возможно в текущей ситуации.

Мое размышление посвящено тому, что могут сделать российские эмигранты, считающие благоприятные изменения в России самостоятельной ценностью первого порядка, для того, чтобы увеличить шансы на их наступление. «Благоприятные» изменения обозначу максимально размыто: чтобы Россия прекратила воевать, снизила градус конфронтации с западом, сохранила относительное экономическое благополучие, а также стала более демократичной и менее репрессивной страной. В каких границах и насколько более демократичной — вопросы второстепенные.

I. Общая рамка событий

Я буду исходить из того, что ни войска НАТО, ни восставшие россияне Кремль не захватят, и ядерного апокалипсиса тоже не случится. Нас ждут два периода неопределенной длины: путинское правление и период транзита, в течение которого сформированные при Путине элиты будут бороться за власть и вектор дальнейшего развития страны. Как конкретно в этой схеме закончится Путин для нас не важно, а вероятности полноценной демократизации после завершения транзита находятся за пределами рассмотрения.

Не идеальными историческими аналогиями того, что я подразумеваю под «периодом транзита» являются отрезки времени между февралем и октябрем 1917, а также между мартом 1953 и февралем 1956. Точнее, я ожидал бы чего-то среднего между этими двумя примерами, с большей ролью элит, чем в 1917 и большим влиянием общественных настроений, нежели в 1953.

Главным результатом, в контексте которого я буду рассматривать потенциал влияния эмиграции, является то насколько «благоприятно» в описанном выше значении, для России завершится период транзита. Иными словами главный предмет обсуждения данной статьи — сколь весома может быть та гирька, которую эмиграция способна положить на чаши исторических весов в точке постпутинской бифуркации.

Пока Путин у власти и дееспособен влияние эмиграции на происходящее в России возможно в двух логиках: а) войны с Россией, которую мы договорились не рассматривать; б) реализации медийных, образовательных и иных подобных проектов, а также участия во внутрироссийской политической дискуссии.

Пока Путин у власти пункт «б» может принести отдельным россиянам лишь гуманитарный, психотерапевтический или образовательный эффект, однако сила и результирующий вектор данного воздействия способны оказать не нулевое влияние на расклады эпохи транзита.

Далее мы подробно разберем четыре линии подобного влияния а) формирование общего видения желаемого будущего; б) влияние на позицию запада в момент транзита; в) влияние на объективные интересы части элит; и г) коммуникация с оставшимися в России.

II. Образ желаемого завтра

Дискуссии вокруг «Смены вех» или «Современных записок» никак не повлияли на ход борьбы между Берией, Маленковым и Хрущевым, однако дискуссии в «Искре» или «Освобождении» на события 1917 вполне себе повлияли. Помимо этого, в 1953 не было интернета и относительной свободы пересечения границ, поэтому как бы ни удалялась эмигрантская льдина от материка основной России идейное взаимовлияние сохранится еще очень долго.

Шансы на долгосрочные позитивные перемены тем выше, чем шире круг лиц разделяющих мнение о необходимости определенных изменений, и одновременно чем в меньшей степени этот круг разделен неразрешимыми противоречиями по отдельным вопросам внутри себя.

Одной из главных проблем, не позволивших России эффективно завершить переход к демократии в 1990-х, было то, что повестка преобразований оказалась слишком широка — решались одновременно три концептуальных вопроса: о трансформации политической системы, о собственности и о том, где заканчиваются границы новой России.

В конце 80-х в обществе существовал консенсус относительно необходимости политических изменений и, главное, их вектора. Однако по вопросам собственности и геополитического позиционирования такой консенсус отсутствовал. Попытка решить все три группы вопросов одновременно привела к поляризации общества, расколу демократической коалиции, незавершенности процесса институциональных преобразований и в конечном итоге к скатыванию в новый авторитаризм.

Для периода постпутинского транзита данный вопрос будет еще более актуален, чем в 1990-е. Как минимум, по трем причинам: а) отрыв стран запада от России (да и мира в целом) в материально-бытовом уровне жизни будет заметно меньше, чем в конце 1980-х, а вера в превосходство западной модели сегодня подорвана не только в России; б) эффективность пропаганды режима Путина многократно выше, чем в позднем СССР, и население и элиты вряд ли успеют достигнуть того уровня разочарования системой, который наблюдался в начале 1980-х; в) война, персонально затронувшая миллионы человек, понесших личные потери и утраты, сделает вопрос любых геополитических уступок гораздо более болезненным нежели в 1990-е. А ведь даже тогда, этот вопрос был одним из главных факторов, разрушивших в обществе коалицию реформ.

На мой взгляд единственное возможное видение желаемого будущего, которое может одновременно оказаться для России позитивным и объединить достаточное для победы количество сил в свою поддержку, может быть построено на сочетании «антиавторитаризма» и стремления к «разрядке».

Я намеренно вместо привычного и простого слова «демократия» использую тяжеловесный термин «антиавторитаризм». Демократия западного образца является не единственным, а в России обозримого будущего далеко не самым вероятным, способом ограничения авторитарных практик. Если придерживаться принципа реалистичности, то постпутинский режим почти наверняка сохранит сильную авторитарную компоненту. Тем не менее линейка современного авторитаризма простирается от Турции Эрдогана, до Кореи Кимов. И расстояние между этими двумя примерами больше, чем между режимом Эрдогана и условной Данией

Антиавторитарные взгляды если и не являются преобладающими в сегодняшней России, то уж точно пользуются довольно широкой поддержкой как среди части элит, так и среди части населения. Вполне реалистично предположить, что антиавторитарная повестка может стать точкой формирования широкой коалиции различных политических сил в России эпохи транзита. Коалиции в которую, при допущении некоторых компромиссов, вроде отказа от идеи люстраций, могли бы войти и некоторые сегодняшние эмигранты-оппозиционеры.

Однако мнения участников потенциальной анти-авторитарной коалиции в отношении того, где должны проходить границы России и чем допустимо пожертвовать ради нормализаций отношений с западом, будут сильно различаться. Многие возможные участники анти-авторитарного консенсуса никогда не будут готовы примкнуть к анти-имперскому. И попытка добиваться достижения сразу обеих целей — это верный способ не достичь ни одной, а также прямое повторение ошибок неудавшейся демократической революции 1990-х.

Если анти-авторитарный проект в сознании большинства населения будет неразрывно идеологически связан с необходимостью территориальных уступок и «геополитической капитуляции» (в терминах ура-патриотов), то подобная связка лишь снизит вероятность демократизации, ни на йоту не увеличив вероятность геополитических уступок.

Здесь пожалуй стоит оговориться, что я лично привержен принципу соблюдения международного права, однако еще больше я привержен принципу реалистичности в анализе ситуации. И моя реалистичность не позволяет смоделировать никакого сценария, в рамках которого бескомпромиссное требование, например границ 1991 года, могло бы на горизонте ближайших десятилетий способствовать наступлению в России позитивных изменений.

Именно поэтому вторую составляющую видения желаемого будущего я обозначил словом из лексикона советской дипломатии — «разрядка». Подавляющее большинство российских элит и населения хотели бы деэскалации отношений с западом, снижения остроты военного противостояния и гонки вооружений. Однако различные части данного большинства, готовы заплатить за разрядку очень разную цену. Уступки приемлемые для одних будут совершенно неприемлемы для других. Поэтому разрядка может быть объединяющей платформой широкой коалиции, а обсуждение допустимой цены этой разрядки — разъединяющим. Причем разъединяющим совершенно бессмысленно, так как подобная цена будет в реальности обсуждаться с западом только после победы соответствующей коалиции. Точнее, в случае ее победы.

Помимо двух составляющих, которые на мой взгляд должно включать это общее видение желаемого будущего, необходимо особо отметить линию, которой там быть ни в коем случае не должно. Это вопросы собственности и масштаба социального перераспределения.

Исторически сложилось, что в современной России ограничения авторитаризма и нормализации отношений с западом чаще хотят богатые, нежели бедные, чаще люди из бизнеса нежели получатели социальных пособий. Любое отягощение антиавторитарной повестки лево-распределительными лозунгами лишь отпугивает потенциальных участников антиавторитарной коалиции из числа бизнеса и верхнего среднего класса.

В России давно идет, и, скорее всего, будет только усиливаться процесс перераспределения собственности в пользу лояльных режиму бизнесменов и чиновников. Лишившиеся бизнесов предприниматели часто оказываются в эмиграции, и требования возврата отнятого неизбежно возникают на оппозиционных знаменах. Однако собственность люди, как правило, защищают гораздо ожесточённее чем политические режимы. И если поднимать на знамена лозунги возврата имущества законным владельцам, то эти обладающие немалыми ресурсами новые владельцы защищая собственность будут защищать и режим. И это при том, что с теоретической точки зрения именно текущие владельцы крупной собственности, должны быть более всего заинтересованы в ограничении авторитаризма, а соответственно в поддержке антиавторитарной коалиции.

Российская эмиграция крайне незначительно влияет на процессы происходящие в России, однако ее влияние на внутрироссийскую политическую дискуссию гораздо более существенно. Хотя бы потому, что остающиеся в России ограничены в своих возможностях высказываться. И от того будут ли в эмиграционной риторике преобладать потенциально приемлемые для широких кругов общества компромиссы, или разъединяющие принципиальные позиции, зависит не так уж мало. Пока, к моему сожалению, преобладает второе.

III. «Разрядка и мирное сосуществование»

Влияние российской эмиграции на политику запада в отношении России сегодня исчезающе мало. Тем не менее, в момент постпутинского транзита возможны вполне реалистичные сценарии, в которых данное влияние может оказаться заметным.

Проиллюстрирую один из них на историческом примере. В историографии холодной войны есть важный сюжет, который лучше всего передает название книги К. Осгуда: «Холодная война после смерти Сталина. Упущенная возможность мира?» (2006). Данная книга лишь одна из многих исторических публикаций, излагающих примерно следующий взгляд на события 1953-55 годов.

После смерти Сталина новое руководство СССР не стремилось к капитуляции перед Западом и не хотело терять лицо, однако было крайне заинтересовано в снижении международной напряжённости и сокращении военных расходов. В то же время американская администрация, в течение нескольких лет продолжала рассматривать советские уступки (Корея, Австрия) как тактический манёвр, за которым не последует существенного изменения целей советской политики. В результате наиболее благоприятный период для перестройки отношений оказался упущен.

Сторонники данного подхода не утверждают, что холодная война могла закончиться в 1953–1955 годах. Они говорят лишь о том, что реальная возможность снизить уровень конфронтации и ограничить масштабы гонки вооружений существовала до венгерского, берлинского и карибского и кризисов, которых можно было избежать и уже в 1953-1955 годах перейти к политике разрядки. Избежать не обязательный раунд противостояния, среди прочего, помешали: неготовность Эйзенхауэра делать различия между «оттенками коммунизма», плохое понимание его администрацией происходящих в Кремле процессов, и крайняя ограниченность каналов неформальной коммуникации между сторонами.

Не важно верна ли данная теория применительно к 1953-1955 годам, важно, что историки будущего с высокой вероятностью будут писать похожие тексты применительно к ситуации постпутинского транзита.

И если похожая ситуация сложится, то у заметных представителей российской эмиграции будет выбор: клеймить в западных СМИ общение с любыми представителями Кремля или пытаться помочь строительству недостающих каналов коммуникаций, убеждать западное общественное мнение в отсутствии разницы между «оттенками путинизма» или способствовать избеганию необязательного раунда эскалации. Чем большими будут колебания по этому вопросу внутри западных администраций и общественном мнении, тем больший вес могут неожиданно приобрести действия наиболее заметных представителей эмиграции.

Все это может стать или не стать актуальным не сегодня, а лишь в период транзита. Однако масштаб и вектор возможного влияния зависит от авторитета и истории публично занимаемых позиций этих «заметных представителей», которые создаются сегодня.

Нельзя не отметить и другой важной линии. Запад не монолитен и позиция по России восточно-европейцев и скандинавов в среднем отличается и будет отличаться от позиции большинства стран западной Европы и США. Ценность самого факта «разрядки» с Россией и конкретных условий этой «разрядки» для этих двух групп стран объективно разная. Общественно-политическая дискуссия по данному поводу будет вестись на западе весь рассматриваемый нами период времени, не без участия представителей российской эмиграции. И высказывания отдельных представителей эмиграции об относительной ценности факта «разрядки» и ее конкретных условий, будут наиболее четким водоразделом между теми эмигрантами, для которых благоприятные изменения в России являются самостоятельной ценностью первого порядка, и теми, для которых подобные изменения — задача следующая по очередности.

IV. Путинские элиты и их объективные интересы

Российская эмиграция не имеет влияния на внутриэлитные расклады в России сегодня, однако, как это ни парадоксально, обладает не нулевым влиянием на структуру объективных экономических интересов отдельных элитарных групп, которая сложится к моменту транзита.

Мало кто в большей степени заинтересован в отсутствии конфронтации с западом, как бизнесмены имеющие активы одновременно в России и на том самом западе. Данную мотивацию бизнеса прекрасно понимал Путин, провозгласивший курс на национализацию элит еще в начале 2010-х и предпринявший немало действий для того, чтобы поставить крупный бизнес перед выбором: «либо там либо здесь». Однако гораздо больше Путина для национализации российской экономической элиты сделали западные санкции, вынудившие многих российских бизнесменов сделать выбор, которого им ранее удавалось избежать.

У западных политиков для этого решения была своя логика, которая кажется мне ошибочной, однако ее обсуждение не является предметом данной статьи. Гораздо сложнее понять зачем сегодня часть оппозиционной эмиграции не просто призывает к санкциям против российских бизнесменов на западе, но и деятельно добивается их введения. Это сознательное сокращение числа лиц, у которых по чисто объективным причинам существуют стимулы как минимум желать «разрядки».

Бытовавшие в начале войны надежды на то, что крупный бизнес способен повлиять на действия Путина не оправдались. Однако это не значит, что подобного влияния у крупного бизнеса не окажется и в период политической борьбы за вектор постпутинского транзита. Чем шире и представительнее к этому моменту будет прослойка элит, сохраняющих на западе объективные экономические интересы — тем шире будет поддержка политической силы, нацеленной на деэскалацию отношений с западом.

Также следует заметить, что капиталы российского бизнеса за границей все равно сохраняются, сместившись из стран запада на ближний и дальний восток. А соответственно все больше представителей экономической элиты становится заинтересовано в хороших отношениях России совсем с другими юрисдикциями, с гораздо менее демократическими политическими практиками.

V. Повседневная коммуникация с оставшимися в России

В рамках нашего аналитического центра CASE мы недавно провели несколько серий фокус-групп в России, в рамках которых с разных сторон затрагивали тему эмиграции. В ответах значительного числа респондентов в различной форме многократно прозвучала негативная реакция и даже обида, на любые поучения и морализаторство со стороны эмигрантов в отношении оставшихся.

И я говорю не о провластной или политически нейтральной части респондентов, среди них негатива к эмиграции было, напротив, гораздо меньше чем мы ожидали. Обида звучала скорее со стороны «нормальных оставшихся», тех кто не рады случившейся войне и ограничениям свободы слова, кто предпочел бы прекращение конфронтации с западом и движение в сторону принятых там политических моделей. Именно эти люди составляют основу аудитории эмигрантских СМИ в России.

Некоторые из них ходили с нами на Болотную, многие голосовали за Яблоко и СПС, но это не непримиримые оппозиционеры. Они движимы преимущественно потребительскими и обывательскими мотивами. Им бы хотелось, чтобы всего этого не было и страна вернулась в благословенные двухтысячные, но рисковать и протестовать они в массе своей не будут. Разве что брюзжать. Однако если вдруг в России начнется, реальная борьба между охранительной партией и «партией оттепели» их симпатии и голоса без сомнения будут на стороне последней.

Многие представители данной группы, относятся к войне крайне негативно, тем не менее они были глубоко оскорблены кампанией отмены всего русского на западе, а также потоком русофобских (без кавычек) высказываний. Многие из них обижены за это и на запад в целом, и на эмиграцию в частности. Можно спорить о том имеют ли они право на подобную обиду и насколько оправданны отдельные действия «обижающих». Но этот спор не имеет практического смысла.

Один из немногих реальных политических выборов, который часто возникает перед множеством российских эмигрантов — раздувать эту обиду или сглаживать. Подталкивать колеблющихся в стан реваншистов и шовинистов, обобщающими оскорблениями в адрес всех россиян, нравоучениями и разговорами о коллективной ответственности, или находить политический язык, помогающий им не отождествлять себя с ошибками и преступлениями страны, в которой они живут. Ведь признавать свои ошибки всегда труднее, нежели ошибки тех, с кем ты себя не ассоциируешь

Многих представителей данной группы крайне раздражает преследование россиян за рубежом, особенно тех, чьи связи с режимом и войной не очевидны. Это касается и акций на венецианском биенале, и высказываний в поддержку ареста Бутягина или о необходимости ограничения выдачи россиянам туристических виз. Я не собираюсь обсуждать оправданность любого из этих действий, лишь говорю о том как они воспринимаются, потенциальными союзниками в России.

Отдельные представители фракции «белых пальто» и сторонники «деколонизации России», исполняют свои роли столь ярко, что если бы их не существовало в реальности, то Кремлю следовало бы придумать их специально. Мало кто может соперничать с ними в деле убеждения россиян в правоте Путина, коварных замыслах запада, и том, что любые демократы — враги России.

Всего этих проблем не избежать, эмиграция разнородна, и крайние представители всегда найдутся. Но коммуникация с россиянами носит массовый характер и здесь важен результирующий вектор, в формировании которого участвует буквально каждый эмигрант. И у каждого есть выбор между демонстрацией личной принципиальности, и преумножением числа потенциальных участников «коалиции антиавторитаризма и разрядки».

VI. О ценностях

Здесь стоит сделать оговорку, или вернее обозначить точку, в которой я сам испытываю некоторые колебания и готов признать возражения, которые у многих вызвал предшествующий параграф.

Публичная и последовательная приверженность определенным ценностям, имеет значение сама по себе, как пример для подражания. Отдельные представители эмиграции служат моральным камертоном для части «нормальных оставшихся», и их последовательность в отстаивании определенных ценностей сама по себе может способствовать тем изменениям в России, которые мы согласились считать благоприятными. Я не пытаюсь обесценить данную позицию и логику действий.

Я также понимаю, что большинство эмигрантов понесли значительные материальные и личные потери ради того, чтобы остаться верным своим ценностям и убеждениям, а любые компромиссы обесценивают эти жертвы. Все это по-человечески понятно, и во многом применимо ко мне лично.

Однако здесь стоит еще раз вернуться к вопросу о том считаете ли вы благоприятные изменения в России самостоятельной ценностью первого порядка, или вам лично важнее универсальная справедливость, воздаянии преступникам и борьба со вселенским злом.

Это две разные политические, и если угодно, этические логики, ни одну из которых я не готов назвать однозначно предпочтительной или верной. Однако я считаю крайне низкой вероятность того, что в деле достижения благоприятных изменений в России сила примера в следовании универсальным ценностям может перевесить накапливающуюся обиду в масштабах страны.

VII. Вместо заключения

В истории всегда есть место счастливой случайности и ничто не предопределено. Описанный мной сценарий не является единственно возможным, и покажется многим слишком мрачным. Напомню однако, что нашу статью от 2012 года тоже обвиняли в соглашательстве с режимом в излишнем пессимизме. Из сегодняшнего дня очевидно, что та статья была наивной, крайне оптимистично фантазией, а режим даже не рассматривал тех решений, в соглашательстве с которыми нас тогда обвиняли.

Реалистичные сценарии не предполагают того, что Россия в обозримой перспективе вдруг станет соответствовать западным стандартам демократии и толерантности, а большинство населения вдруг покается за войну в Украине.

Наиболее вероятный постпутинский выбор будет между чуть более вестернизированным и чуть более китаизированным переизданием текущего политического режима и состояния общества. Между чуть более или чуть менее автократичным, чуть более или менее ура-патриотичным, чуть более или менее репрессивным.

Высока вероятность того, что путинская Россия еще надолго, а постпутинская не понравится большинству эмигрантов и не оправдает для них лично их жертв и лишений. Надежды вернуться в Россию 2000-х иллюзорны, и аналогичны по реалистичности надеждам эмиграции 100 лет назад. Той страны, в которой мы вместе когда-то жили, уже нет и никогда не будет. Из сегодня позитивным из реалистичных сценариев для России видится попадание в некий аналог хрущевской оттепели, гораздо более похожий на текущую путинскую Россию, нежели на «прекрасную Россию будущего», грезившуюся многим читателям в 2012 году.

Поэтому, и по множеству чисто житейских причин, большинство эмигрантов жить в Россию не вернется. Однако большинству из нас, точно также как и нашим предшественникам вековой давности, никогда не будет все равно что происходит в России, а также будет хотеться иметь возможность иногда приезжать для встреч с родственниками и посещения могил. С обеих точек зрения в предыдущей итерации 1956 год был гораздо более благоприятным нежели 1937.

перевод дублирую

Текущие топливные проблемы России следует разделить на две составляющие.

Первая связана с разрушением логистики на территориях, расположенных на расстоянии до 250 километров от линии фронта, прежде всего в Крыму и в других оккупированных регионах Украины. Острая нехватка топлива в этой зоне объясняется в первую очередь ударами дронов по автоцистернам, резервуарам и различным объектам транспортной инфраструктуры и лишь в незначительной степени снижением производства топлива в масштабах всей страны.

В последние недели украинские атаки на этом направлении резко активизировались, и сегодня сложно оценить, способно ли российское ПВО найти адекватный ответ на данный вызов. Гонка щита и меча всегда проходит с переменным успехом, но в этой войне преимущество чаще остается на стороне ударных средств. Данная ситуация уже привела к резкому снижению потока туристов в Крым и угрожает дезорганизацией экономики на полуострове.

С экономической точки зрения у российских властей есть два варианта реакции на логистические проблемы: а) возобновить железнодорожные поставки топлива через Крымский мост, которые были остановлены из опасения разрушения моста в случае удачной атаки на проезжающий по нему состав с горючим; б) либерализация цен на топливо в проблемных регионах.

Сегодня возможности бизнеса резко увеличить цены на заправках в значительной степени ограничены. Одновременно издержки и риски логистики, допустим, в Крым резко возросли, что делает доставку и продажу топлива в проблемные регионы не очень интересным бизнесом. Резкий (в 2–3 раза) рост цен на топливо мог бы одновременно снизить спрос на него и увеличить стимулы для бизнеса перевозить топливо, невзирая на любые риски. Однако подобная возможность зависит от политического решения правительства, к которому мы еще вернемся.

Вторая составляющая касается нехватки топлива в масштабах всей страны. Ситуация в этом контексте гораздо менее драматична и сильно различается по разным видам нефтепродуктов. До войны российские НПЗ производили вдвое больше дизеля, нежели потреблялось внутри страны. В этом сегменте падение переработки произошло еще в 2022–2023 годах как реакция на запрет экспорта нефтепродуктов в ЕС, поэтому удары дронов по НПЗ вряд ли когда-нибудь смогут снизить производство конкретно дизеля ниже уровня, достаточного для нормального функционирования российской экономики.

Совершенно иначе обстояла ситуация с бензином, производство которого и до войны едва покрывало потребности внутреннего рынка. Локальные бензиновые кризисы происходили в России начиная с 2011 года и непосредственно перед войной — в 2018 и 2021 годах. Механика их почти всегда была одинакова — отсутствие бензина определенных марок в отдельных регионах в течение летнего пика отпусков (июль—сентябрь).

Удары по НПЗ в этом отношении лишь усилили уже существовавшие проблемы с удовлетворением пикового сезонного спроса. Мне сложно оценить, насколько существенным был вклад именно атак на НПЗ в бензиновые кризисы лета 2024 и 2025 годов. В чем я уверен, так это в том, что отражение этих бензиновых кризисов в СМИ было многократным преувеличением реально существующих проблем.

В 2025 году три месяца подряд все СМИ были заполнены сообщениями о перебоях с бензином, видео очередей на заправках и горящих НПЗ. После этого, как только ситуация с топливом нормализовалась, наш think tank CASE провел большой телефонный опрос с репрезентативной выборкой в 1600 респондентов по всей России.

Выяснилось, что в течение трех месяцев бензинового кризиса с отсутствием нужного сорта бензина на заправке сталкивались 24% респондентов, из них более пяти раз — 6%. Хотя бы раз за три месяца сталкивались с «необычно большими очередями за бензином» 18% респондентов, из них лишь 10% стояли более 20 минут.

Из всех столкнувшихся с отсутствием бензина на заправке не смогли найти бензин в тот же день всего 10% (то есть 2,4% всей выборки), 60% не нашедших бензин на одной заправке находили его сразу на следующей. С ограничениями отпуска бензина в одни руки за три месяца сталкивались лишь 6% опрошенных, из них более пяти раз — менее 1%; половина из этой доли приходилась на оккупированный Крым. Эти и другие данные нашего исследования свидетельствуют, что бензиновый кризис 2025 года хотя бы в минимальной степени заметило не более четверти россиян, сконцентрированных в наиболее пострадавших регионах, а по стране в целом проблемы с бензином не являлись сколько-нибудь значительными.

Однако атаки на НПЗ продолжаются, их интенсивность растет. Несмотря на то что Росстат перестал публиковать детальную статистику по нефтепереработке, можно примерно оценить сокращение производства бензина в 2026 году на 10% по сравнению с 2025 годом. Есть все основания ожидать, что острота проблем с бензином этим летом возрастет по сравнению с предшествующим годом. А к лету 2027-го ситуация осложнится еще сильнее. А в СМИ будет выглядеть еще сильнее:)

Чем на это может ответить российское правительство? Во-первых, можно и далее снижать уже и так снизившиеся требования к качеству топлива и глубине переработки. Во-вторых, существует некоторый резерв увеличения поставок нефтепродуктов из Белоруссии. Однако возможный выигрыш от этих двух решений вряд ли способен компенсировать продолжающиеся потери переработки при долгосрочной войне.

Более значимым и гораздо более болезненным может стать другое решение. Цены на топливо в России напрямую субсидируются правительством посредством демпфера и других механизмов. Это позволяет обеспечивать их относительно невысокий по мировым меркам уровень и относительную плавность изменения цен. В нормальной рыночной ситуации общее снижение производства и локальные дефициты бензина должны были бы спровоцировать резкий всплеск цен на него, однако за время войны при официальной накопленной инфляции по Росстату в 42% (которую некоторые считают заниженной) средняя цена бензина выросла всего лишь на 36–37%, то есть даже меньше официальной инфляции. По той же причине с начала войны с Ираном в этом году средняя цена бензина в России выросла менее чем на 5%, тогда как в США — на 35–40%, а в ЕС — на 10–20%.

Это крайне дорогостоящая политика, которая в 2025 году обошлась правительству в 2,6 трлн рублей, или половину годового дефицита бюджета. Отказ от субсидирования внутренних цен при одновременном разрешении нефтяным компаниям устанавливать любые цены на топливо по своему усмотрению решает сразу несколько задач: а) снизит общее потребление бензина просто потому, что многие вынуждены будут отказаться от использования личных автомобилей или сократить его; б) создаст для бизнеса стимулы активнее реагировать на появление дефицита в отдельных регионах; в) стимулирует дополнительный импорт бензина на Дальнем Востоке и из Белоруссии; г) позволит бюджету сэкономить больше средств, чем принесло прошлогоднее повышение налогов.

Цена подобного решения тоже понятна — одномоментный рост цен на топливо на десятки процентов, всплеск инфляции и социального недовольства. Я думаю, что данное решение так или иначе начнет реализовываться в обозримой перспективе, пусть, скорее всего, относительно плавно, а не за один шаг.

Что же касается перспектив глобального топливного кризиса, пока все выглядит так, что каждое следующее лето перебои будут становиться все острее, а проблемный период — длиться все дольше. Однако осенью ситуация будет снова стабилизироваться, ведь летнее потребление бензина на 20% выше, чем в зимние месяцы, и на 10–15% выше, чем в октябре—ноябре. Я не стал бы ожидать того, что как минимум в ближайшие два года объективно нарастающие проблемы с топливом способны всерьез дезорганизовать хозяйственную деятельность за пределами прифронтовых регионов.

Удары по НПЗ остаются важной линией экономического давления на Россию. В отличие от многих других инструментов давления, они непосредственно воздействуют на производственную инфраструктуру и требуют постоянного отвлечения ресурсов на восстановление, защиту объектов и перестройку логистики. В долгосрочной перспективе постоянно нарастающая интенсивность атак рано или поздно достигнет системного эффекта. Однако я бы не стал переоценивать скорость его накопления.

Read more

1. Благовластительность

Идеалы современных либертарианцев о мире без налогов и чиновников во м…

Read more

Речь пойдёт о периоде конца XIII — начала XVI веков. До того с исходными данными плохо, после — уже другая экономика. Хотя в большинстве случаев бюджетные данные весьма фрагментарны, по отдельным городам в отдельные годы есть буквально поимённые списки всех налогоплательщиков: кто сколько заплатил налогов и куда что потрачено.

Четыре структуры доходов

С множественными оговорками об отрывочности и неполной сопоставимости данных можно весьма условно выделить четыре группы средневековых городов с принципиально разными структурами городских доходов.

1. Акцизная модель: Гент, Брюгге, Ипр, Кёльн, Любек, Гамбург. Здесь доминируют акцизы и таможенные пошлины на потребление базовых товаров (пиво, соль, вино, хлеб и т.д.). Их доля составляет 50–80% доходов города. Прямые налоги (как правило, на имущество) составляли 10–25% доходов, остальное — штрафы, лицензии на виды деятельности и т.д.

2. Рентно-лицензионная модель: Лондон, Париж, Орлеан, Йорк, Нюрнберг, Неаполь, Милан, Мантуя. Большая часть (40–70%) доходов этих городов формировалась за счёт ренты с городской собственности и платы за предоставление прав и лицензий. Например, город владеет мельницами, складами, лавками и сдаёт их в аренду. Что важнее — город продаёт право торговать на рынке или мосту, выдаёт лицензию на право держать таверну, баню или заниматься определёнными видами деятельности. Прямые налоги составляли в подобных городах 5–15%, таможенные пошлины и акцизы — 15–30%. В Лондоне, да и в принципе в городах Англии, необычно большую роль (10–20% доходов) также играли разнообразные штрафы.

3. Транзитно-таможенная модель: Венеция, Барселона, Валенсия, Рагуза. 60–80% поступлений формируется за счёт таможенных пошлин, транзитных сборов и портовых платежей. Важно подчеркнуть, что это в основном транзитные и импортные пошлины на дорогие товары, в меньшей степени — акцизы на местные массовые потребительские товары. Доля прямых налогов в этих городах минимальна, обычно менее 10%. Остатки добирались за счёт государственных монополий, а также штрафов, мостовых сборов и прочего подобного.

4. Прямое налогообложение богатых: Флоренция, Сиена, Лукка, Болонья. В этих городах на длинном временном горизонте 40–75% доходов формировались за счёт прямых налогов, взимаемых преимущественно с богатых граждан, а также принудительных займов у них же. Займы эти очень редко гасились, часто списывались, а обслуживались обычно по ставкам ниже рыночных, да и то не всегда. Поэтому для данной категории я не буду разделять прямые налоги и принудительные займы.

Это не вполне корректно, однако необходимо понимать, что в городах-государствах того времени на длинном временном горизонте военные расходы составляли 40–60% от всех затрат, но разнесены эти расходы были крайне неравномерно: в год, когда войны нет, они могли составлять и меньше 5%, а в год войны — до 95% всех расходов. Поэтому принудительные займы во время войны составляли львиную долю доходов города, а во время мира новых займов не делали, а по ранее взятым даже выплачивали небольшие проценты.

В предыдущих трёх категориях городов госзаймы, как правило, носили более рыночный характер, привлекались во время войн, а потом по преимуществу гасились или, как минимум, обслуживались по рыночным ставкам. Без дефолтов и реструктуризаций тоже не обходились, однако госдолг в городах первых трёх типов ближе к его современному пониманию, в то время как во Флоренции — скорее облигации времён СССР. Не то чтобы их совсем нельзя продать, но явно дешевле, чем купили, а купить обязаны. Объём займа, который граждане были обязаны дать государству, прямо зависел от размера их состояния, т.е. определялся по сходным принципам, что и прямые налоги на имущество.

Ещё 20–35% доходов городам четвёртой модели давали таможенные пошлины и акцизы, остальное — штрафы и прочие мелочи вроде лицензий на содержание борделя. (В мирные годы доля этих поступлений была больше, в военные — меньше.)

1. Доходы и режимы: преобладание акцизов

Теперь перейдём к влиянию структуры доходов на политический режим и сравнениям с современностью. Сразу оговорюсь, что выборка моя крайне ограничена, условия существования разных политий не вполне сопоставимы, а структуры доходов в одних и тех же городах менялись со временем. По сути, я сравниваю отдельные точки времени в отдельных городах, по которым случайно сохранились данные. Поэтому прошу читать данный текст как провоцирующую размышления спекуляцию, а не как сколько-нибудь целостную теорию с защищаемыми выводами.

Средневековые города с преобладанием акцизов в структуре доходов наиболее близки к современным странам ЕС. Да, сегодня основной косвенный налог — НДС, а не акцизы, и в Латинской Америке тоже есть страны с высокой долей косвенных налогов в доходах, но в целом, если какие-то сравнения с современностью в принципе допустимы, то структура доходов стран ЕС в среднем, а отдельных в особенности, ближе всего к описываемой модели. И этим их сходство со средневековыми «акцизными» городами отнюдь не ограничивается.

Во-первых, в средневековых городах «акцизного» типа заметно большая доля бюджета тратилась на социальные нужды и коммунальное хозяйство и инфраструктуру. В Средневековье социальные расходы были везде глубоко периферийны для государств, и занимались ими преимущественно церковь, гильдии и частные благотворители. Однако «акцизные» фландрийско-немецкие города тратили на эти цели кратно большую долю городского бюджета, чем представители других доходных моделей. Очень приблизительно — 15–30% против 5–10%.

Во-вторых, «акцизные» города активнее вмешивались в регулирование цен и установление самых разнообразных стандартов — от крепости пива до длины рабочего дня. В позднее Средневековье много где и что не попадя регулировали не по делу. Однако масштаб и глубина государственного вмешательства в «акцизных» городах просто несравнимо выше. Если вы читали про ограничение размера мастерских, числа станков и подмастерьев, а также запреты на внедрение новых методов производства, то всё это преимущественно материал Фландрии и Северной Германии. Во Флоренции или Венеции, даже если и случались эпизодические ограничения такого рода, то реальной концентрации производства по факту они не препятствовали.

Избыточное регулирование финансовых операций в Любеке или Гамбурге было одним из факторов того, что в Ганзе не сложилось своей развитой банковской системы, а многочисленные навигационные правила были пусть не главным, но фактором снижения конкурентоспособности ганзейской морской торговли. В Венеции тоже подробно регламентировали правила морской торговли, а во Флоренции — финансовый рынок, но меньше мешали развитию бизнеса и гораздо менее активно вмешивались в повседневную жизнь обычных ремесленников или моряков.

В-третьих, города «акцизного» типа были наиболее демократичны в современном понимании этого слова. Это спорный тезис, ведь за рассматриваемый период политические системы многих городов менялись, можно найти самые разные примеры, а выборка невелика. Нормой политической организации для большинства средневековых городов Европы была олигархия. Однако олигархия может быть строго семейно-наследственной, как в Венеции, а может допускать пополнение олигархата новыми богатыми. Может полностью исключать средний класс и бедных из политического процесса, а может предусматривать некоторые механизмы их представительства.

Поэтому сформулирую более аккуратно: «акцизные» города: а) практически не знали наследственных синьорий/диктатур; б) чаще предоставляли элементы политического представительства разнообразным цехам/гильдиям и представителям средних слоёв общества.

И вишенка на торте. Не возьмусь утверждать, что все ганзейские города были «акцизными» (слишком много тех городов). Однако ядро союза - Любек, Гамбург, Бремен, Висмар – в чистом виде «акцизные». По мнению ИИ в остальных частях Ганзы в основном тоже преобладали косвенные налоги. Так вот, перечисление городов и стран против которых Ганза вводила экономические санкции по самым разнообразным поводам заняло бы, как минимум, пол страницы. Никакие другие средневековые города и союзы и близко не применяли санкционные механизмы столь часто и разнообразно.

Более того, самый подробный документ, регламентировавший деятельность и взаимные обязательства участников Ганзы, можно сказать ее конституция, - Кельнская конфедерация 1367 года, - это договор о том (упрощаю) какие экономические санкции вводятся против Дании и какие санкции грозят тем, кто будет нарушать санкции против Дании.

Я не готов утверждать, что между этими особенностями существуют причинно-следственные связи. Нельзя исключать, что это просто набор совпадений. Или культурно-региональные различия, никак не связанные с экономикой. Однако сходство сразу по нескольким параметрам определённого круга средневековых политий с вполне читаемой современной экономической моделью показалось мне крайне любопытным.

2. Доходы и режимы: преобладание ренты и лицензий

Города с рентно-лицензионной моделью в современном мире по структуре доходов более всего похожи на современные петрогосударства вроде Саудовской аравии или России пятнадцатилетней давности. Других значимых сходств средневековых городов подобного типа с современными ресурсными государствами выявить не удалось.

Однако анализ этих реалий вызвал другое соображение. Сегодня весьма популярна точка зрения, что государства с большой долей ренты в доходах более склонны к автократии. Вроде бы причинно-следственная связь очевидна: государству, опирающемуся на рентные доходы, нет нужды о чём-то спрашивать население. Средневековый материал ставит под вопрос то, что в этой причинно-следственной связи первично.

Большинство средневековых «рентных» городов обладали гораздо меньшим уровнем реальной автономии, нежели города с другими доходными моделями. С большими натяжками их можно назвать автократиями, в которых автократом выступал король или местный сеньер, а местное самоуправление обладало гораздо меньшей самостоятельностью, нежели в городах другого типа. Признаю, что столицы королевств — Лондон, Париж или Неаполь — некорректно сравнивать с «акцизными» Любеком или Брюгге. Однако «рентные» Йорк или Орлеан вроде бы можно сравнить? Любек тоже входил в состав империи, а Брюгге был вассалом графа Фландрии, а потом герцога Бургундии. Отличались они лишь степенью власти сюзерена над городом.

Допустим, Англия и Франция — более административно сильные королевства, отсюда и большая власть короля. Однако почему так сложилось, что в составе этих административно сильных королевств даже отдалённые от королевского двора города массово формировали рентно-лицензионную модель доходов, в то время как в Северной Италии подобную структуру доходов имели практически только наследственные синьории (автократии) типа Милана и Мантуи? И не вот чтобы они акцизы совсем не умели собирать, в том же Милане акцизы были значимой частью доходов, но все равно уступающей рентным платежам.

Почему в империи из крупных городов рентная модель представлена только Нюрнбергом и Аугсбургом, которые были весьма стабильными замкнутыми наследственными олигархиями? Почему в Кастилии и Арагоне большинство городов также сочетало рентно-лицензионную модель доходов с меньшим уровнем самостоятельности в сравнении с вольными городами империи или коммуннами северной Италии.

Отсюда возникает вопрос: может быть, не только рентный доход способствует становлению определённых форм правления, но и администрации определённого типа, имея выбор, склонны формировать определённые структуры доходов?

3. Доходы и режимы таможенные пошлины и Венеция

Аналогов «таможенно-транзитных» налоговых моделей в современном мире не наблюдается. Да и внутри этой группы сложно говорить о каких-то закономерностях, ибо Рагуза находилась под слишком сильным влиянием Венеции и была её сознательным клоном, а Валенсия с Барселоной отличаются от Венеции буквально всем.

Однако отдельно Венецию обсудить стоит. Ровно 500 лет без насильственной смены власти и гражданских войн (напомню, что гражданская война в США закончилась 160 лет назад). Даже серьёзные политические кризисы и городские беспорядки случались в Венеции не чаще, чем раз в столетие, что выглядит просто невероятным на фоне современных ей европейских политий, особенно Генуи или Флоренции. В течение примерно 400 лет из этих 500 Венеция была в числе 3–4 лидеров Европы по ВВП на душу населения и технологическому развитию, а в течение 150–200 лет — абсолютным лидером.

Построенный в XIII веке Арсенал — гигантское промышленное предприятие, на пике обеспечивавшее работой до 16 тысяч человек, с конвейером, стандартизацией деталей и полной вертикальной интеграцией. Он не имел сопоставимых аналогов в мире до XVIII века. В XV — начале XVI веков, когда книгопечатание было прорывным хайтеком, Венеция выпускала до трети всех книг в Европе, на всех возможных языках. Про историческую значимость одной из главных инноваций позднего Средневековья — двойной бухгалтерской записи — распространяться не буду, ибо это займёт слишком много времени.

Если бы я составлял рейтинг успешности государств за всю историю человечества, в котором было бы два критерия — средний уровень жизни населения в сравнении с современниками в других странах и длительность поддержания этого высокого уровня, — то я бы поставил Венецию на безусловное первое место с огромным отрывом от любых преследователей.

Этот выдающийся экономический успех и политическая стабильность обеспечивались весьма своеобразной политической системой. В 1297 году был закрыт список семей, представители которых имели право входить в Большой совет. В результате в Венеции сложился замкнутый корпус из 150–200 патрицианских семей (одновременно одна-две тысячи взрослых мужчин патрицианского происхождения), которые занимали все политические и значимые административные должности политии, а также контролировали львиную долю всех внешнеторговых операций. Внутри себя у патрициев была вполне демократическая политическая конкуренция и эффективная работа политических институтов, препятствующих как формированию авторитарных тенденций сверху, так и покушению на привилегии патрициата снизу.

Государственные функции патриции выполняли преимущественно бесплатно или за символическую плату, а иногда отправление полномочий прямо предполагало значительные личные расходы. Эти расходы возмещались за счёт дальней торговли. Доступ к ней не был законодательно закрыт для непатрициев. Но по факту наиболее лакомые куски всё же контролировались патрициатом.

В то же время в Венеции, в отличие от многих средневековых городов, не было ограничений на занятие непатрициями практически любым бизнесом, и примеров сказочно разбогатевших простолюдинов очень много. Однако механизмы политического представительства непатрициев практически отсутствовали, за исключением разве что квартального самоуправления и возможности решать отраслевые вопросы на уровне гильдий. Иными словами, патрициат монополизировал политическую систему и один ключевой сектор экономики, сохраняя крайний либерализм (по меркам эпохи конечно) во всех отсальных сферах жизни и бизнеса.

И тут стоит вернуться к структуре доходов Венеции, львиная доля которых поступала от пошлин с той самой дальней торговли, осуществление которой контролировали патриции. Большую часть расходов республика, как и все современники, тратила на войны, содержание флота и стратегически важных форпостов. Если линейно сопоставить доходы от дальней торговли и расходы на внешнюю политику и защиту коммуникаций, обеспечивающих данную торговлю, то первое окажется немногим меньше второго. Однако если вспомнить, что военные расходы превращались в зарплаты сотрудников того самого Арсенала и моряков военного флота из простолюдинов, то баланс денежных потоков между патрициями с их торговлей и войнами и остальным городом будет уже в пользу простолюдинов. А если вспомнить про патрицианские дворцы и слуг, получающих высокую по мировым меркам зарплату, то сильно в пользу простолюдинов.

Иными словами, для непатрицианских семей патриции с их государством, войнами, колониями и дальней торговлей были не просто бесплатны. Они выступали источником рабочих мест и поступления ресурсов, тратя в городе больше, чем собирали с самого города (без учёта транзита). Этого никто не посчитает с точностью до дуката, но на длинном горизонте в среднем это было плюс-минус так. И в этом состоит моё объяснение главной причины невероятной политической стабильности системы.

В современном мире нет прямых аналогий Венеции. Искусственный интеллект считает, что более всего на неё похож современный Сингапур, но мне подобное сравнение не кажется убедительным.

Веницианскую модель стоит иметь в виду при размышлениях о политических структурах высокотехнологического будущего, где небольшая прослойка высокопроизводительных и богатых будет всё более зримо содержать всех остальных. И хотя многим подобное будущее покажется нежелательным, пример Венеции — неплохой аргумент в пользу того, что подобные системы могут быть долгосрочно политически стабильны и экономически успешны.

4. Доходы и режимы: прямые налоги

Модель государственных финансов, построенная на прямых налогах, наиболее ярким представителем которой в Средневековье была Флоренция, в сегодняшнем мире имеет лишь один очевидный аналог — США. Рифма Флоренции с США не ограничивается структурой государственных доходов.

Во-первых, Флоренция XIV–XV веков — эмитент главной резервной (расчётной) валюты рассматриваемого периода, один из 2–3 крупнейших финансовых центров Европы и несомненный лидер в области средневекового финтеха. Сложные финансовые продукты и деривативы, рынок форекс и разветвлённая сеть банковских филиалов по всей Европе, между которыми функционирует не имеющая аналогов курьерская служба с развитым шифрованием, — в некотором смысле информационные технологии своего времени. Производство обычных товаров нельзя назвать сильной стороной Флоренции, но в отдельных hi-tech-отраслях вроде красителей и премиальных тканей город занимал в Европе лидирующие, местами даже монопольные позиции. У Флоренции был даже свой Голливуд — необычно высокая концентрация мастерских художников и скульпторов.

Во-вторых, Флоренция по средневековым меркам обеспечивала значительную вертикальную мобильность. Простолюдин мог не просто сказочно разбогатеть, но и войти в правящую элиту (пусть, как правило, и не в первом поколении), что по средневековым меркам относительная редкость. При этом состав богатейших семей и их относительные позиции между собой достаточно динамично менялись под воздействием преимущественно рыночных факторов.

Признаю, что содержание двух предыдущих абзацев — гораздо большая натяжка, чем в сравнении «акцизных» городов с ЕС, однако, если начать искать рифмы с современностью, то остановиться сложно.

Формально Флоренция — республика с участием цехов, выборными органами и довольно широкой процедурой ротации. По факту в периоды стабильности и процветания — финансовая олигархия нескольких десятков семей. (Правление первых Медичи — это тоже олигархия, пусть и с доминированием одного клана.) В частые периоды нестабильности — что угодно, вплоть до квази-теократии эпохи Савонаролы.

За отдельные годы мы обладаем аналогом списка Forbes Флоренции — налоговой оценкой состояния всех богатых граждан города с точностью до флорина. В первой десятке «списка Forbes» Флоренции 1427 года состояния восьми участников связаны преимущественно с финансами и дальней международной торговлей (в то время это сложно разделить), лишь двое обязаны своим состоянием производству и, гм, сектору недвижимости. В первой сотне списка Forbes Флоренции 1427 года на финансы и международную торговлю приходится почти половина участников.

Прямые налоги и принудительные займы от 100 богатейших флорентийцев в отдельные периоды могли составлять до 20% всех городских доходов. От верхних 1000 флорентийцев — до 40% всех доходов. (Оговорюсь, что год к году всё очень по-разному; это очень приблизительная оценка на длинный период в среднем.) Если вспомнить, что банковская система Флоренции — это преимущественно не про кредиты согражданам, а про международные расчёты, клиринг и прообраз валютной биржи, можно говорить о том, что заметная доля доходов флорентийской элиты, а соответственно и города, формировалась за его пределами, вне какой-либо связи с деятельностью большинства его населения. Не львиная доля, как в Венеции, но вполне ощутимые 15–25% городских доходов.

Однако во Флоренции олигархические группы, вместо того чтобы сформировать закрытую олигархическую модель, использовали городские низы для борьбы между собой. Патриции Венеции подобной ошибки не совершали. В результате период экономического процветания Флоренции оказался гораздо короче и гораздо менее безопасным для её жителей. И Уолл-стрит, и Голливуд Средневековья в массе своей покинули Флоренцию, не пережив попыток достигнуть социальной справедливости или, того хуже, жить по закону Божьему. Это, конечно, не единственная причина упадка города, но немаловажная.

5. Доходы и режимы: Генуя

Завершу рассказом про Геную, система доходов которой носила смешанный характер, и её нельзя отнести ни к одной из описанных выше групп. Генуя долгое время была ещё менее политически стабильна, чем Флоренция, и гражданская война там шла буквально перманентно: иногда в форме тихой резни консулов на улицах, а иногда — в форме перестрелок на катапультах между кварталами города. После 500 лет постоянных метяжей и переворотов местные элиты одумались и в 1528 году перешли к наследственной олигархии, во многом скопированной с венецианского образца, которая обеспечила венецианскую же стабильность на следующие 270 лет.

Гораздо более интересна генуэзкая политическая инновация 1407 года, которую не раз потом использовали в колониальную эпоху и к которой, возможно, некоторым странам придётся вернуться в обозримом будущем. За время бесконечных внутренних и внешних войн Генуя накопила слишком большой государственный долг, обслуживать, который уже не было никакой возможности. Этот долг был конвертирован в паи Банка Святого Георгия, каковому были переданы все функции по администрированию городских доходов и части расходов, а также управление генуэзскими заморскими территориями от Корсики до Крыма.

Иными словами, банк сочетал в себе функции, налоговой службы, казначейства, антикоррупционного комитета и аналога Британской Ост-Индской Компании своего времени. На нужды госуправления банк выделял городским властям строго оговоренную сумму, частично контролируя и ее расходывание, а остальное распределял между своими пайщиками.

В течении первых 120 лет существования банка, в Генуе продолжались постоянные политические перевороты и восстания, но что удивительно, при довольно частой смене политической власти в городе, функционал и избираемое пайщиками правление банка сохранялось. Контроль банка над публичными финансами резко повысил финансовую стабильность и платежную дисциплину, а также снизил коррупцию.

После перехода к наследственной олигархии система приняла завершенный вид. Политические власти вполне демократически избирались среди относительно узкого круга семей, состоящих из примерно тех же 2000 взрослых мужчин одновременно. А контрольно-фискальные власти избирались пайщиками банка, в соответствии с контролируемым ими числом паев. Эти круги во многом пересекались, но не полностью. Попасть в состав круга патрицианско-олигархических семей было крайне сложно, а чтобы приобрести большое число паев банка, достаточно было просто разбогатеть.

Банк был столь эффективен, что после превращения Генуи в протекторат испанской короны, город стал главным финансовым центром империи Габсбургов. И это во многом обеспечило Генуе ее золотую осень.

******

У этого текста не будет выводов. Ограничусь одним общим замечанием. Во время кризиса современных «развитых демократий» полезно перестать воспринимать историю сложных политий Античности и Средневековья как архаику, не имеющую практического отношения к сегодняшним проблемам. Возможно, через несколько десятилетий элементы политического устройства, которые сегодня воспринимаются как идеал и венец политической эволюции, станут восприниматься как отклонения от дерева нормального развития политических систем, а кажущиеся сегодня архаичными практики станут новой нормой, пусть и в адаптированном к эпохе виде.